За день до первого занятия я сидела в пустой аудитории «Северного курса» и пыталась написать о себе три предложения. Вера Андреевна сказала так: «Александра, они придут смотреть не на дроны, а на тебя. Скажи им, кто ты. Коротко». Я кивнула с видом человека, который справится за пять минут. Через час у меня было четыре зачёркнутых варианта, остывший чай с чабрецом в кружке с отбитым краем и стойкое ощущение, что я разучилась говорить по-человечески.

Первый вариант звучал так: «Имею многолетний опыт работы с беспилотными системами разных типов, включая подготовку начинающих пилотов». Я перечитала это вслух в пустой комнате и засмеялась. Получилось объявление о продаже стиральной машины: в хорошем состоянии, один аккуратный владелец, торг возможен. Илья бы в этом месте обязательно спросил, входит ли доставка. Он умел вытащить меня из моей же серьёзности одной фразой, и я до сих пор иногда слышу этот вопрос, когда пишу что-то слишком гладкое.

Потом я честно попробовала вспомнить, с чего всё началось, — и оказалось, что начало вообще не про технику. Отец у меня мастер по промышленной автоматике, человек, который на любой вопрос отвечает делом. Однажды он принёс домой сломанный радиоуправляемый планер — кто-то отдал ему на выброс. Крыло было надломлено, приёмник мёртвый, и отец поставил всё это на кухонный стол, сказал «разбирайся» и ушёл ужинать. Мне было тринадцать. Я разбиралась четыре месяца, склеила крыло криво, планер летал с постоянным креном влево, и я до сих пор считаю его лучшим летательным аппаратом в своей жизни.

Мама у меня библиотекарь в Приозёрном — это наш северный город, где зимой в сумерках горят промышленные огни, и от них небо становится оранжевым снизу. Она не учила меня чинить, она учила искать. Когда я не понимала, почему планер тянет в сторону, мама молча приносила из библиотеки книгу про аэродинамику, старую, с пожелтевшими страницами и чьими-то карандашными пометками на полях. «Ответ где-то есть, — говорила она. — Просто ты его пока не прочитала». Я до сих пор больше доверяю бумаге, чем видео, и до сих пор читаю старые книги об авиации перед сном, хотя половину уже знаю наизусть.

Всё это никак не помещалось в три предложения для стенда. Я написала пятый вариант, посмотрела на него и поняла, что опять получилась справка: где училась, что освоила, с какого года учу взрослых. Всё правда, и всё мимо. Потому что человек, который завтра придёт сюда впервые, будет бояться не моего стажа. Он будет бояться, что сломает аппарат, что окажется самым бестолковым в группе, что над ним посмеются. И ему важно знать не про мои годы, а про то, что я тоже когда-то склеила крыло криво.

В этот момент я сделала то, за что мне потом стало неловко. Рядом на столе лежал листок Тихого — он тоже должен был представиться группе, он у нас техник и помогает на практике. У него было написано аккуратно, но как-то виновато: «Помогаю с обслуживанием, если что-то непонятно, можно спросить, я постараюсь». И я, не задумываясь, взяла ручку и переписала ему нормальный текст. Уверенный, внятный, с правильными словами. Мне казалось, что я делаю доброе дело.

Он вернулся за курткой, увидел мой почерк поверх своего и остановился в дверях. «Александра Михайловна, — говорит, — а вы у меня разрешения спросили?» Я начала объяснять, что просто хотела помочь, что так группа сразу поймёт, к кому идти, и услышала собственный голос со стороны. Голос человека, который лучше знает, как другому представляться. Тихий не кричал, он вообще никогда не кричит, просто взял листок, аккуратно сложил его пополам и сказал: «Я лучше своими словами. Пусть хуже, зато мои».

Вот тут я разозлилась. Честно, по-настоящему, секунд на десять — не на него, на себя. Потому что я это уже слышала. Мне это говорил Илья, когда я за него отвечала по телефону, что он устал и не приедет. И Марина Павловна когда-то, ещё в колледже, сказала жёстче: «Ты не помогаешь, ты подстраховываешь себя. Тебе страшно, что человек справится хуже, чем ты бы справилась за него». Я тогда обиделась и три дня с ней не разговаривала. Она была права, и это до сих пор бесит.

Я извинилась. Не очень красиво — сказала что-то вроде «прости, я перегнула», и мы оба неловко помолчали. Тихий ушёл со своим сложенным листком, а я осталась с двумя бумажками: его я испортила, свою так и не написала. Зато поняла, что делать со своей. Я скомкала все пять вариантов, сунула в карман куртки и решила, что завтра просто расскажу про планер с левым креном. Без стажа, без «имею опыт», без стенда.

На следующее утро их пришло девять. Взрослые люди, у которых за спиной работа, дети, ипотека и стойкое подозрение, что учиться новому в их возрасте уже поздно. Одна женщина сидела в куртке, не снимая, — верный признак, что человек готов уйти в любую секунду. Я села на край стола, поставила рядом кружку и сказала: мне тридцать с лишним, я из северного города, где зимой рано темнеет, я умею летать и умею чинить, а научилась потому, что отец однажды поставил передо мной сломанный планер и ушёл ужинать. Первый мой аппарат летал криво влево, и я год не могла понять почему. Вот примерно с этого мы и начнём.

Женщина в куртке спросила: «А если я не пойму?» Я честно ответила, что тогда мы будем разбираться медленно и, возможно, скучно, потому что скучное повторение — это единственное, что у меня действительно работает. И добавила, что бояться первого запуска нормально, у меня до сих пор перед первым полётом дня внутри что-то подтягивается, просто я научилась не путать это с плохим предчувствием. Куртку она сняла минут через десять. Я это заметила и почему-то обрадовалась сильнее, чем стоило бы.

Потом встал Тихий. Я, если честно, сидела и внутренне готовилась подхватить, договорить за него, спасти. Он сказал коротко: «Я техник. Я тут не самый разговорчивый, но если у вас что-то не работает, идите ко мне, а не в интернет. Я разберусь, и вы со мной разберётесь». Кто-то засмеялся, по-доброму. Это было лучше, чем мой правильный текст, и мне пришлось признать это молча, потому что вслух я бы точно сказала что-нибудь покровительственное.

Вне работы я совсем не про технику. Люблю долгие прогулки, первый снег, чай с чабрецом, вечера без экранов и платья — простые, пыльно-розовое с запахом, льняной сарафан летом. Мама говорит, что в платье я похожа на человека, а не на сотрудника, и я не спорю, хотя каждый раз бурчу. Скучаю по запаху её пирога и по тому, как отец на любой вопрос отвечает делом. Плачу иногда — реже, чем в двадцать третьем, но плачу, и уже без чувства, что должна за это оправдываться перед кем-то.

Листок я нашла через день, в кармане куртки, скомканный в плотный шарик. Развернула, прочитала «имею многолетний опыт», подумала и подложила под кружку — стол в аудитории вечно в белых кольцах от чая. Так эта служебная биография и работает до сих пор: держит кружку, никому не врёт про меня. А что я не успела сказать — скажу постепенно, за десять недель первого потока. Всё равно они уже видели, как я вчера полчаса искала свою ручку, а она была у меня в волосах.